Ranta
[EN]
текст на русском после
One of the main concerns of the Karelian community is the status and future of the Karelian language. Despite its importance to Karelian identity and cultural continuity, the language does not have official status. This absence creates practical and political obstacles to maintaining Karelian as a living language of everyday use. It also weakens advocacy for policies that would support its transmission to younger generations. These concerns are especially urgent today, as Karelian appears to be pushed further out of public life, education, and daily communication.
On paper, the policy framework appears supportive. The State National Strategy Policy until 2036, approved by the Presidential Decree No. 858 of 25 November 2025, includes provisions on creating optimal conditions for the use, preservation, and development of non-russian languages. The regional National Strategy Policy in the Republic of Karelia, approved by Order No. 58r-P of 2 February 2026, applies similar commitments specifically to the Finnic languages of Karelia: Karelian, Vepsian, and Finnish.
Yet the situation on the ground tells a different story. The problem is not the absence of formal declarations, but the growing gap between official statements of support and the practical conditions required for Karelian to survive as a living language.
One of the most serious concerns is education. According to recent media reports, Petrozavodsk State University has cut by half the number of places available on the “Philology: Karelian (Vepsian), Finnish Languages and Literature” programme, reducing the total intake to only ten places. At the same time, the “Pedagogical Education” programme does not offer training in the Karelian language at all. This means that the very institutions expected to support the future of Karelian-language education are narrowing the pipeline of future specialists and teachers.
Karelian language activists warn that this approach may lead to an acute shortage of Karelian-language teachers. The concern is not hypothetical. If fewer specialists are trained, fewer schools will be able to offer Karelian. If fewer schools offer Karelian, fewer children will have access to the language. And if fewer children learn it, the language loses not only speakers, but also the social spaces in which it can be used, heard, and passed on. A language cannot be preserved by ceremonial praise while its educational foundations are quietly dismantled.
The number of schools teaching Karelian is already too low, with fewer than one in seven schools including the language in the curriculum. Even where Karelian is taught, provisions are often minimal: only one academic hour per week is dedicated to native Finnic languages, and in some schools Karelian is offered outside the standard curriculum, rather than as a regular subject. This is not a serious model of language transmission. It is a model of symbolic inclusion.
This creates a multifaceted problem. The small proportion of Karelian children with access to instruction in their native language significantly limits opportunities for peer-based language use. Where Russian remains the dominant language of everyday communication among children in Karelia, even pupils who study Karelian are unlikely to encounter social environments that encourage them to use it beyond the classroom. Moreover, one academic hour per week is insufficient for meaningful language of acquisition or internalisation. As a result, Karelian risks remaining a school subject, rather than becoming a living language of daily interaction.
This directly undermines the stated goals of the regional strategy. A policy that claims to support the preservation and development of Karelian cannot be judged only by its wording. It must be judged by whether children can actually learn the language, and whether the language has meaningful space outside occasional lessons and cultural performances. By these measures, the current trajectory does not point toward preservation. It points toward managed decline.
For Karelia, the Karelian language is not only a means of communication. It is a medium of cultural memory, intergenerational transmission, and collective self-understanding. Through language, children gain access to oral traditions, place names, songs, family histories, ecological knowledge, and culturally specific concepts that are often weakened or transformed when transmitted only through the dominant language. Limited access to Karelian-language education therefore does not merely reduce the number of potential speakers. It narrows the conditions under which Karelian culture can be reproduced as a living practice rather than preserved only as symbolic heritage.
Language should also be understood as a vehicle of cultural heritage. When regional and federal authorities allow the teaching and everyday use of a minority language to decline, they contribute not only to linguistic loss, but also to the weakening of cultural practices, memories, and forms of identity carried by that language. In the case of Karelian, this raises serious concerns about the compatibility of current policy implementation with Article 27 of the International Covenant on Civil and Political Rights, which protects the rights of distinct linguistic communities to use their own language and enjoy their own culture, and Article 15 of the International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights, which recognises the right to take part in cultural life.
The contradiction is therefore clear. The strategies speak of preservation, development, and support. The actual educational situation suggests restrictions, marginalisation, and erosion. If Karelian is to remain a living language rather than a cultural exhibit, official commitments must be matched by concrete measures: regular instruction, trained teachers, institutional support, and real opportunities for children and adults to use the language in everyday life.
[RU]
Одной из главных проблем для карельского народа остаётся положение карельского языка и его будущее. Несмотря на значение языка для идентичности и преемственности карел, он не имеет официального статуса. Это создаёт практические и политические сложности для того, чтобы карельский оставался живым языком повседневного общения. Отсутствие официального статуса также затрудняет продвижение мер, которые могли бы поддержать язык и обеспечить его передачу следующим поколениям. Сегодня эти опасения особенно актуальны: карельский язык всё заметнее вытесняется из общественной жизни, образования и повседневного употребления.
На бумаге всё выглядит благополучно. Стратегия государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2036 года, утверждённая Указом Президента Российской Федерации No. 858 от 25 ноября 2025 года, предусматривает создание оптимальных условий для использования, сохранения и развития нерусских языков. Стратегия национального политики в Республике Карелия на период до 2036 года, утверждённая распоряжением Правительства Республики Карелия No. 58р-П от 2 февраля 2026 года, применяет эти положения уже к конкретным Финно-угорским языкам Карелии: карельскому, вепскому и финскому.
Однако реальная ситуация рисует совсем иную картину. Проблема не в том, что в официальных документах нет красивых слов о поддержке языка. Проблема в том, что между этими заявлениями и реальными условиями, необходимыми для сохранения карельского как живого языка, разрыв становится всё больше.
Одним из самых тревожных вопросов является образование. Согласно недавнему посту в Телеграме, в Петрозаводском государственном университете количество мест по программе “Филология: карельский (вепский), финский языки и литература” сократили вдвое, до десяти мест. При этом направление “Педагогическое образование” вообще не предусматривает подготовки по карельскому языку. Иными словами, именно те образовательные учреждения от которых зависит будущее преподавания карельского, фактически сужают возможности подготовки будущих специалистов и учителей.
Активисты, занимающиеся защитой карельского языка, предупреждают, что такой подход может привести к острой нехватке учителей карельского языка. Это не абстрактная угроза. Если готовится меньше специалистов, меньше школ смогут преподавать карельский. Если меньше школ преподают карельский, меньше детей получают доступ к языку. А если меньше детей изучают язык, он теряет не только будущих носителей, но и те социальные пространства, где го можно использовать, слышать и передавать дальше. Невозможно сохранить язык одними торжественными заявлениями о его ценности, если при этом постепенно разрушается его образовательная база.
Количество школ, где преподается карельский язык, уже сейчас крайне мало: менее чем в каждой седьмой школе он включён в учебную программу. Даже там, где карельский преподаётся, объём обучения чаще всего минимален: на родные финно-угорские языки отводится всего один академический час в неделю, согласно данным с сайтов школ. В некоторых школах карельский язык и вовсе не входит в основную учебную программу, а преподаётся в неурочное время. Это нельзая назвать полноценной моделью передачи языка. Это скорее символическое присутствие.
Такой подход создаёт целый ряд проблем. Небольшое число карельских детей, имеющих доступ к изучению родного языка, резко ограничивает возможности использовать его в общении со сверстниками. В условиях, когда русский язык остаётся основным языком повседневного общения среди детей в Карелии, даже школьники, изучающие карельский, редко попадают в среду где их поощряют говорить на нём за пределами класса. Кроме того, одного академического часа в неделю недостаточно, чтобы по-настоящему освоить язык и начать свободно им пользоваться. В результате карельский рискует остаться школьным предметом, а не стать живым языком повседневного общения.
Это напрямую противоречит заявленным целям региональной стратегии. Политику, которая говорит о сохранении и развитии карельского языка нельзя оценивать только по формулировкам в документах. Её нужно оценивать по тому, могут ли дети действительно изучать язык, готовятся ли учителя, способны ли школы обеспечивать преподавание и есть ли у языка реальное пространство за пределами отдельных уроков и культурных мероприятий. По этим критериям нынешняя ситуация больше похожа не на сохранение языка, а на его управляемое угасание.
Для Карелии карельский язык - это не только средство общения. Это часть культурной памяти, межпоколенческой связи и коллективного самопонимания. Через язык дети получают доступ к устным традициям, топонимам, песням, семейным историям, знаниям о природе и культурным понятиям, которые неизбежно ослабевают или меняются, если передаются только через чужой язык. Поэтому ограниченный доступ к изучению карельского языка не просто сокращает число потенциальных носителей. Он сужает сами возможности для того, чтобы карельская культура продолжала существовать как живая практика, а не сохранялась только в виде символического наследия.
Язык также является средством передачи нематериального культурного наследия. Когда региональные и федеральные власти допускают сокращение преподавания и повседневного использования недоминантного родного языка, они способствуют не только языковой утрате, но и ослаблению культурных практик, памяти и форм идентичности, связанных с этим языком. В случае карельского языка такая ситуация вызывает серьёзные вопросы о соответствии нынешней политики статье 27 Международного пакта о гражданских и политических правах, которая защищает право лиц, принадлежащих к этническим и языковым сообществам, пользоваться своим языком и участвовать в своей культуре, а также статье 15 Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах, признающей право каждого человека участвовать в культурной жизни.
Противоречие очевидно. В стратегиях говорится о сохранении, развитии и поддержке. Реальная ситуация в образовании указывает на ограничение, маргинализацию и вытеснение. Если карельский язык должен оставаться живым языком, а не музейным экспонатом, официальные обещания должны сопровождаться конкретными действиями: регулярным преподаванием, подготовкой учителей, институциональной поддержкой и реальными возможностями для детей и взрослых использовать язык в повседневной жизни.