Ranta Logo Ranta
Русский English Suomi

Karelia: Sandarmokh - when the people are not allowed to remember // Карелия: Сандармох - когда народу не позволяют помнить

6 августа 2026 • Общее
Опубликовано: Jana Tiihonen

[EN]

(русский текст после английского)

Every year on 5 August, people gather in the forest of Sandarmokh in Karelia to commemorate the victims of Stalin’s Great Terror. Beneath the forest floor lie 236 execution pits containing the remains of between 7,000 and 9,000 people, killed by the NKVD and secretly buried there in 1937 and 1938. 

The victims belonged to dozens of nationalities. Among them were residents of Karelia, prisoners from the White Sea-Baltic Canal labour-camp system and members of the first Solovki prison transport. Since 1998, their names have been read aloud during the annual International Day of Remembrance.

Sandarmokh is therefore not merely a site of an atrocity committed in the past. It is a place where families and entire national communities recover the names, memories and histories that the Soviet state attempted to erase.

The burial site was discovered on 1 July 1997 by an expedition involving historians Yuri Dmitriev, Veniamin Ioffe and Irina Flige, after years of archival and field research. By connecting surviving execution records with the place where the victims had been secretly buried, they did more than uncover a mass grave: they made it possible to return names, identities and life stories to thousands of people whom the Soviet state had reduced to anonymous remains.

For Karelians and other Finnic peoples, this work carried particular significance. During the Great Terror, Karelia’s proximity and cultural ties to Finland were used to cast Karelians, Finns and anyone associated with the Finnish language or culture as politically suspect. The so-called Finnish line of the NKVD’s national operations led to arrests and executions on an exceptional scale. Fishermen, farmers and workers were killed alongside writers, teachers and other members of the cultural intelligentsia.

Nor did the repression end with their deaths. Fear, the destruction of cultural institutions and the removal of community leaders contributed to language loss, the concealment of Finnic identities and the continuing Russification of the region.

In 2016, however, a competing account of Sandarmokh began to receive official support. Historians Sergei Verigin and Yurij Kilin suggested that the forest might also contain Soviet prisoners of war executed by Finnish forces during the Continuation War between 1941 and 1944. The history of that time began to be used to support claims for which conclusive evidence has not been found.

The Russian Military Historical Society conducted excavations within the protected memorial site in 2018 and 2019. Despite no evidence being found to establish that victims of Finnish forces were buried at Sandarmokh, it still began publicly linking the remains it uncovered to Finnish executions. The new narrative did not openly deny the documented NKVD killings. It worked more subtly, placing an unproven account alongside the established history and gradually redirecting attention away from Stalinist state terror and towards Russian victimhood and Finnish guilt.

This reframing has become increasingly visible at Sandarmokh itself. An obelisk installed as part of the site’s supposed “improvement” now commemorates both victims of political repression and victims of the Finnish occupation, despite the absence of established evidence of wartime executions at Sandarmokh. Since 2022, the annual remembrance ceremony has also been repeatedly disrupted by pro-Kremlin activists, state-controlled media and groups promoting militaristic and anti-Western narratives. Those attending have faced signs blaming NATO, searches and questioning of activists, masked groups, accusations of fascism and attempts to interrupt the reading of the victims’ names.

Such developments should not be taken lightly, as they may engage Article 27 of the International Covenant on Civil and Political Rights, which protects the right of persons belonging to ethnic, religious and linguistic minorities to enjoy their culture in community with others. Culture cannot be reduced to language, traditional clothing or public celebrations. It also depends on collective memory, cultural heritage and a community’s ability to understand its experiences and transmit that knowledge across generations.

Historical memory may be painful or politically inconvenient, but this does not make it any less essential to cultural identity. The protection offered by Article 27 would become hollow if a state could recognise only those elements of minority culture that are decorative, politically harmless or compatible with its preferred national narrative, while obscuring the history that explains how the native peoples came to be marginalised in the first place.

The rewriting of Sandarmokh’s history may engage Article 27 because it affects the ability of affected native communities to understand what happened to them. By identifying those killed during Stalin’s national operations and documenting their origins, professions and family histories, researchers gave later generations the evidence needed to understand why relatives disappeared, why languages ceased to be transmitted and why families concealed or lost their identities.

Without access to this history, the consequences of repression can be made to appear natural, accidental or even voluntary. A family simply became Russian. A language was simply abandoned. People simply forgot where they came from. The history recovered at Sandarmokh reveals that many of these ruptures resulted from executions, fear and deliberate policies of repression and assimilation. Replacing that documented history with a Russian state-centred military narrative may prevent the affected communities from recognising this connection.

The question, therefore, is not merely which interpretation of history is more accurate. It is whether Karelians, Finns and other affected peoples are being denied the knowledge they need to recover, understand and transmit their cultural memory.

Remembering Sandarmokh does not require denying the suffering inflicted during the Second World War. It requires refusing to turn the dead into instruments of present-day propaganda. When the state promotes unsubstantiated narratives, disrupts commemorations and removes from public life the researchers who documented the original crime, history ceases to be an inquiry into the past and becomes a means of controlling the present.

For the affected native peoples, the consequences are particularly serious. A community prevented from understanding how its identity was damaged is less able to restore it. Encouraging suspicion towards related peoples further isolates that community from the relationships, knowledge and cultural resources that could support its renewal.

Rewriting the history of Sandarmokh therefore does more than protect the Kremlin’s preferred image of the Soviet past. It weakens the ability of entire peoples to understand who they are and clears another path for their continuing Russification.

Sandarmokh 2026

As expected, this year’s remembrance ceremony was once again attended by masked men from the far-right Russian organisation “Russkaya Obshchina” (Russian Community), some of whom wore the insignia of the Volunteer People’s Patrols (DND).

Notably, on 27 May 2025, the Head of the Republic of Karelia, Artur Parfenchikov, signed an agreement with the regional Border Directorate of the Federal Security Service to expand and coordinate patrols officially tasked with assisting in the protection of the border with Finland. Under federal law, DND insignia may be worn only while participating in the maintenance of public order. Its use by masked men at Sandarmokh, therefore, requires the authorities to explain in what capacity they were present, who authorised their deployment and what official function they were supposedly performing at a remembrance ceremony, so far away from the Finnish border.

Although no physical assault has yet been reported during this year’s ceremony, the groups again played music at the memorial, interfering with the atmosphere of mourning and the reading of the victims’ names. Their conduct cannot be separated from the established pattern of earlier commemorations, during which the same organisation used military music to drown out participants, surrounded and insulted those present, and physically assaulted at least one person. Against this background, the arrival of masked men wearing quasi-official insignia linked to state authority, could reasonably be perceived as an act of a state-level intimidation. It may discourage people from speaking, reading the names of their relatives or attending future ceremonies out of fear that they are being watched, identified or exposed to later retaliation.

The 2026 events at Sandarmokh raise concerns under Articles 19 and 21 of the ICCPR, which protect freedom of expression and peaceful assembly. The State must do more than refrain from formally prohibiting remembrance. It must ensure that people can gather and speak without intimidation. Yet instead, the authorities allowed state-associated groups to do precisely that: intimidate those peacefully assembled

If the men wearing DND insignia were acting in an official capacity, the authorities should explain for what purpose they were deployed. If they were not, the authorities should explain why quasi-official public-order symbols were allowed to be used in circumstances capable of silencing those who came to remember the victims of state repression.

[RU]

Каждый год 5 августа люди собираются в урочище Сандармох в Карелии, чтобы почтить память жертв сталинского Большого террора. Под землёй находятся 236 расстрельных ям, в которых покоятся останки от 7 000 до 9 000 человек, убитых сотрудниками НКВД и тайно захороненных в 1937-1938 годах.

Среди погибших были представители десятков национальностей: жители Карелии, заключённые Беломорско-Балтийских исправительно-трудовых лагерей и узники первого соловецкого этапа. С 1998 года их имена ежегодно зачитывают вслух в Международный день памяти жертв Большого террора.

Поэтому Сандармох нельзя воспринимать лишь как место одного из преступлений прошлого. Это место, где семьи и целые народы возвращают себе имена, память и историю, которые советское государство пыталось стереть.

Место захоронений было обнаружено 1 июля 1997 года экспедицией, в которой участвовали историки Юрий Дмитриев, Вениамин Иофе и Ирина Флиге. Этому предшествовали годы работы в архивах и поисков на местности. Сопоставив сохранившиеся документы о расстрелах с местом тайного захоронения жертв, исследователи не просто обнаружили массовые могилы. Благодаря их работе тысячам людей, которых советское государство превратило в безымянные останки, удалось вернуть имена, установить личности и восстановить истории их жизни.

Для Карел и других Финно-Угорских народов эта работа имела особое значение. Во время Большого террора близость Карелии к Финляндии и культурные связи с ней использовались для того, чтобы представить Карел, финнов и всех, кто был связан с Финно-Угорскими языками и культурой, как политически неблагонадёжных. Так называемая финская линия национальных операций НКВД привела к арестам и расстрелам исключительного масштаба. Вместе с писателями, учителями и другими представителями культурной интеллигенции были убиты рыбаки, крестьяне и рабочие.

Но репрессии не закончились с их гибелью. Страх, уничтожение культурных учреждений и устранение лидеров национальных сообществ привели к утрате языка, вынудели людей скрывать свою Финно-Угорскую идентичность и способствовали дальнейшей русификации региона.

Однако в 2016 году официальную поддержку начала получать иная версия истории Сандармоха. Историки Сергей Веригин и Юрий Килин предположили, что в лесу также могут находиться останки советских военнопленных, расстрелянных финскими военнослужащими во время войны-продолжения 1941-1944 годов. Историю этого периода начали использовать для обоснования утверждений убедительных доказательств которых так и не было найдено.

В 2018 и 2019 годах Российское военно-историческое общество провело раскопки на территории охраняемого мемориального комплекса. Хотя доказательств захоронения в Сандармохе жертв финских военнослужащих обнаружено не было, общество всё равно начало публично связывать найденные останки с расстрелами, якобы совершёнными финской стороной. Новая версия не отрицала задокументированные преступления НКВД напрямую. Она действовала гораздо тоньше: недоказанную версию поставили в один ряд с установленными историческими фактами, постепенно смещая внимание со сталинского государственного террора на образ России как жертвы и вину Финляндии.

Подмена исторического контекста становится всё более заметной и в самом Сандармохе. Обелиск, установленный в рамках так называемого “благоустройства” мемориала, теперь посвящён одновременно жертвам политических репрессий и жертвам Войны-продолжения, несмотря на отсутствие подтверждённых доказательств расстрелов военного времени в Сандармохе. С 2022 года ежегодные памятные мероприятия также неоднократно пытались сорвать прокремлёвские активисты, подконтрольные государству СМИ и группы продвигающие милитаристкие и антизападные нарративы. Участники сталкивались с плакатами, обвиняющими НАТО, досмотрами и допросами активистов, группами людей в масках, обвинениями в фашизме и попытками помешать чтению имён погибших.

К подобным событиям нельзя относиться легкомысленно, поскольку они могут затрагивать статью 27 Международного пакта о гражданских и политических правах. Она защищает право лиц, принадлежащих к этническим, религиозным и языковым меньшинствам, пользоваться своей культурой совместно с другими членами своей группы. Культуру нельзя сводить только к языку, традиционной одежде или публичным праздникам. Она также опирается на коллективную память, культурное наследие и способность сообщества осмысливать пережитое и передавать эти знания из поколения в поколение.

Историческая память может быть болезненной или политически неудобной, но от этого она не становится менее важной для культурной идентичности. Защита, предусмотренная статьёй 27, превратилась бы в пустую формальность, если бы государство могло признавать лишь те элементы культуры коренных народов, которые носят декоративный характер, не представляют политической угрозы или соответствуют предпочитаемой им национальной версии истории, одновременно скрывая прошлое, которое объясняет, почему коренные народы изначально оказались в маргинализированном положении.

Переписывание истории Сандармоха может затрагивать права, защищаемые статьёй 27, поскольку оно мешает пострадавшим коренным сообществам понять, что именно с ними произошло. Установив личности погибших в ходе сталинских национальных операций и задокументировав их происхождение, профессии и семейные истории, исследователи дали следующим поколениям возможность понять, почему исчезли их родственники, почему прервалась передача языков и почему семьи были вынуждены скрывать или утратили свою идентичность.

Без доступа к этой истории последствия репрессий можно представить как нечто естественное, случайное или даже добровольное. Семья просто стала русской. От языка просто отказались. Люди просто забыли, откуда они родом. Но история, восстановленная в Сандармохе, показывает, что многие из этих разрывов стали следствием расстрелов, страха и целенаправленной политики репрессий и ассимиляции. Подмена этой задокументированной истории военно-патриотической версией прошлого, выстроенной вокруг российского государства, может помешать пострадавшим сообществам увидеть эту связь.

Поэтому вопрос заключается не только в том, какая интерпретация истории точнее. Речь идёт о том, не лишают ли Карел, Финнов и других пострадавших народов знаний, необходимых им для их восстановления, осмысления и передачи своей культурной памяти.

Сохранение памяти о Сандармохе не требует отрицать страдания, причинённые во время Второй мировой войны. Оно требует не позволять превращать погибших в инструмент современной пропаганды. Когда государство продвигает необоснованные версии истории, срывает памятные мероприятия и устраняет из общественной жизни исследователей, задокументировавших первоначальное преступление, история перестаёт быть способом изучения прошлого и становится средством контроля над настоящим.

Для пострадавших коренных народов последствия особенно серьёзны. Сообществу, которому не позволяют понять, каким образом была разрушена его идентичность, гораздо сложнее её восстановить. Разжигание недоверия к родственным народам ещё больше изолирует такое сообщество от связей, знаний и культурных ресурсов, способных помочь его возрождению.

Таким образом, переписывание истории Сандармоха не просто защищает угодный Кремлю образ советского прошлого. Оно лишает целые народы возможности понять, кто они, и открывает ещё один путь для продолжения их русификации.

Сандармох 2026

Как и ожидалось, в этом году на памятной церемонии вновь присутствовали люди в масках из крайне правой русской организации «Русская община». Некоторые из них носили знаки различия добровольных народных дружин (ДНД).

Примечательно, что 27 мая 2025 года глава Республики Карелия Артур Парфенчиков подписал соглашение с региональным Пограничным управлением ФСБ о расширении и координации патрулирования, официальной задачей которого является содействие охране границы с Финляндией. Согласно федеральному законодательству, знаки различия ДНД разрешается носить только во время участия в охране общественного порядка. Поэтому властям стоит объяснить, присутствовали ли эти люди на церемонии в качестве дружинников ДНД, исполнявших свои обязанности, или как частные лица. Также остаётся неясным, кто санкционировал их присутствие и какую официальную функцию они якобы выполняли так далеко от финляндской границы.

Хотя, по имеющейся информации, во время церемонии в этом году до физического насилия не дошло, эти группы вновь включали музыку у мемориала, нарушали атмосферу скорби мешая чтению имён погибших. Их действия нельзя рассматривать отдельно от уже сложившейся практики проведения предыдущих памятных мероприятий. Во время них представители той же организации заглушали голоса участников военной музыкой, окружали и оскорбляли присутствующих, а также физически напали по меньшей мере на одного человека. При таких обстоятельствах появление людей в масках с квазиофициальными знаками различия, ассоциирующимися с государственной властью, вполне могло быть воспринято как акт запугивания государственного уровня. Это может заставить людей отказаться от выступлений, чтения имён своих родственников или участия в будущих церемониях из страха, что за ними наблюдают, устанавливают их личности или впоследствии подвергнут преследованию.

События 2026 года в Сандармохе вызывают обеспокоенность с точки зрения статей 19 и 21 Международного пакта о гражданских и политических правах, защищающих свободу выражения мнения и право на мирные собрания. Государство обязано не только воздерживаться от формального запрета памятных мероприятий. Оно также должно обеспечивать людям возможность собираться и выступать, не подвергаясь запугиванию. Однако вместо этого власти позволили связанным с государством группам заниматься именно этим: запугивать мирно собравшихся людей.

Если мужчины со знаками различия ДНД действовали в официальном качестве, власти должны объяснить, с какой целью они были направлены на церемонию. Если же они не выполняли официальных функций, власти должны объяснить, почему им позволили использовать квазиофициальную символику структур охраны общественного порядка в обстоятельствах, способных заставить замолчать людей, пришедших почтить память жертв государственных репрессий.

Sources:

Поделиться: